Объединенный архив форумов UniverClub и StudLife (2006-2010). Поддерживает: Леонид Шевцов.

[Кап:lee]

18
[Капли...]

[Капли…]

[.и машонка бритых улиц
.прокленает твои мысли
.давишь голодом нечистым
.лезишь в свою норку,крыса]

.
Ночь, заткнись...Ты этого не видела...

Рождение мира

Тихо вечереет сухая степь. Запахи знойных бурьянов медленно и трудно, словно предсмертно, расползаются по мерзнущей подрагивающей земле. Прохладно. Далекий нежный крик доносится нехотя прилипчивым ветром. На недоуменно моргающем пупке солнца рваный рубец облака. Утомленно кровоточит на простыню неба и свежо полыхает искренняя кровь. Одиночеству просторно на ширящейся багряной ране. Ухожу прочь.


Голод

Он спит, ест; все еще спит или ест; возможно скоро, спит, а ест; вполне спит, но ест; пока спит неоест; только. Сверху на него крошится беззащитная неограниченно земля. Уходит вовсюду смелый свет. Он естественно понимает, что его закапывают в могилу. Сумасбежавшее сердце затравленно мечется в голове, изрыгая липкую кровь вперемешку со скисшей сметаной. Внутри стук. Внутри все убивающий стук. Ржавые, в крошках, гвозди. Возвонзание остро израненной боли в неродное тепло тела. Убийство человека псевдореальностью.

Вор вопроса

- Быть иль не быть вот в чем вопрос!
- Может быть…


Who?

Who am I?

This question

Is only the guest

Of my imagination.

Why do I live?

It isn't right,

But always

I will stay with night.

This darkness

Comes often,

And I can feel it,

It kills me in order

The chaos will be eaten.


Будем жить?

Когда-то было тело тепло – холод пальцев возносился, нарисовав церковь, к чистому скользкому небу.


К вопросу о смысле

Почему кто-то неизменно считает, что смысл должен быть. Определенно, он существует где-либо, загнанный под облака чувств, покрывая бесполезные заплесневелые камни безболезненных мыслей ампутационного периода. Но ничего нет. Даже мира в блюдце, который мягко колыхался, покачиваясь и переливаясь красочными петлями. Сочные пейзажи напоминали родное, пыль и юность. Хотелось разогнаться, прыгнуть и, вспоров гладь теплых иллюзий заминированной головой, взорваться всплеском гитарной стрелы в бесконечности желанья упавшей на вмиг потеплевшую ладонь иррациональностью весенних капель.



«!»___ №)))))))))))))))))))))))))=\Ъ



Попытки

Тоска и муки

не бритве руки

и в вене

тело

теплом созрело

оборвалось.



Село и кровать

Как лихо думать,

когда за печкой,

в пустой, чреватой

сном, паутине

вдоль трещины

и над запястьем

истошно

изливается

сверчок.

\\Расскрип и шорох

и тихий ветер

пустынно бродит

по розам горлышек

зеленых

призрачных

испитых бутылок

до небесного дна

лишь ночь – ложь сон

и горькая луна

и все по новой.


Место времени при определяющем значении смерти смысла во имя чувств


Что

и

Где

МоЙ

тон

гОн

и Звезды...свет фонаря, что летит, подобно снегу тонко точному танцу ...


Парит
горячо от мертвых слез

48 папирос

и стрелки

стекольного леса.

Путь
первый выход налево мост вдоль железной дороги потом переход потом направо и вдоль улицы

Архитектура
Фасад израненного места

изысканно отделан пустотой

по перевязкам на дорогах

тормозящих медленный горячий свет

по описаниям моих топографических пальцев

видимо – нет.

Сломан на билет

грязны зубы

модно прикинуться

бездомно одетым

потливо опасаясь тени парикмахера

смежного вовсе не отделения

потому смерть

Побег
Отринутая духом кровь,

сбежавшая от тела,

смеясь, бурля немыслимо и смело

несла свои черты

в объятья темноты

деревьев и домов

объятий и оков.

Несмело
Платье

стекало

с изящного

тела…





Когда потухнет мир,

я появлюсь на три секунды -

и исчезну.

В объятье пьяных лир

и в пламени свечей,

украв в слезах твою надежду;

одену небеса на плечи мертвые земли,

оставив до конца

сгорать на волнах корабли.

И солнечно чуть-чуть

темниться в платье ночи.

Моря, словно, Иисус,

укроют одиночество

степей моих и гор,

тепло и пыльные вершины,

чтоб завтра, как на спор,

смешались в скачке вина,

и водка, и абсент

липуче-нежно-горький:

одна вина на всех -

и это слишком много.

Как сволочь яд кусает,

пророчества в дожде.

Сломать иглу раз пять -

осколки в рукаве.

И искушенным смертью пальцем

проткнуть, что надоело, мир;

все то, лишь сон от нас остался,

и, в выход дезертир,

успеть в зеленые ворота

и по дороге вковылять

до веских дыр,

объятых пламенем,

убитых сыном свою мать.

Сласкать их венами откамышить - и в сердце,

на капли солнца вынуть зеркальце

и тихо дунуть.

В ветерках – ветра.

Испепелившись, истечет вода

по жару тела моего пожарами.

Слепой как мертвый крот

в земле под армией,

истоптанными сапогами, веером,

бежать и оглянуться

зверем вон;

уйти по звукам тающего леса,

и, снова на губах слюной повесясь,

избытки наловчив,

и жадность задушить в объятьях,

сплеча запястья вскрыть,

на волю упустить приливы счастья,

не помещаясь с воем

в плене вен.

Мы плыли жизнь назад,

нас было двое.

И жарит не по мне:

предпочитаю смерть.

Хотя бы посмотреть

на облачных зверей,

бесясь разрывами цепей по отчествам,

пиз*еть про первую любовь и про отрочество,

гремим пустыми криками о боли воли.

Чуть позже бреющий полет

уйдет чуть в глубь,

бесхитростно рванет,

ныряет поперек по сонной -

на красных, пепельного цвета, скалах скул.

И пальцы,

застыв в свободной высоте в пространстве,

определениями буквы...

И ногтем,

НОГТЕМ -

по стеклу:

трещина...


Погребение
В поле древнем – глаза.

А по ним – слеза, как гроза.

Солнце смотрится в зеркало,

Меркнет все.

Едет поезд…

Зеленые звуки выхода


Как всегда, по вечернему лениво в легкой пустынной неге город укрывало солнце. Его мягкие лепестки-локоны тихо опускались на теплые асфальтовые пластинки, на зашторенное тенями небо, на затротуаренные непопадающими мимо прохожими стены ностальгирующих домов. Деревья, не спотыкаясь, кутались – кто в едкие иголки почек, кто – в взорвавшиеся из них листья с исписанными краями. Вечерело. Облака седыми лужами повисли в небе, подобно купелям богов.

Звезды-глаза
бьют ниже
солнца





Рукопись, не найденная никем...


[right]"Маленький принц возвращался домой..."[/right]


Придется вам довольствоваться тем, что есть. Хотя кто вы, я не знаю, к счастью.
Пишу кратко, потому что у меня нет времени. То есть, а этого нет. То тихо все еще бьется в углу, трепещет, замирает, клокочет незаметно, прячась, наверное, в душе и затравленно поет, испуская вой, похожий на сиплое, удушенное мяуканье вперемежку с повизгиванием умирающего каприза. Шерсть разбросана по всей избе; она топорщится из щелей, огрызается из-под оскаленных трещинами заноз досок, перекатывается по полу, поднимаемая к попыткам вылететь в окно ветром. Я сижу и быстро записываю все то, что произошло, точнее, все то, что не произошло за эти полчаса.
Я живу в городе, большом, с, где из-под тонкого асфальта, истертого бесконечностью ног, отчаянно рвется мокрая, ало-бурая живая грязь, стянутая разочарованиями и теми мыслями, что люди на ходу бросают с остервенением оземь. Когда-то там не было ни города, ни людей, были только воспоминания о предыдущих людях, была свежая, чистая грязь, истоптанная мною в раскисшие ноги. Была подземная, земляная кровь, отдающая потом покойника и кисло-истошным привкусом рвоты первого внебрачного вечера.
Что до вечеров, то их, разумеется, также не было в неополисе моего жилья. День прихотливо излепливался из долгого, как перебежка застоявшейся лимфы в раковой опухоли тяжелого сна, утра, тяжелого, словно суммарное непереносимое похмелье. Больной, лишний день, парализованный изловченными мечтами людей о ночи, плелся медленно и уже через каких-то два часа переваливался обратно в утро и уходил обратно, а не вперед, в вечер. Город, тоскующий о потере пути обратно, не мог, тем не менее, не сочувствовать, и потому стремительно, с ухарским весельем в жестах под глазами, струившими слезы, подхватывал этот деньутро и бросал его с силой ненависти к родному дому в ночь, отраженную в змеении множества огней.
Я, хоть и пытался выстроить какую-то хрупкую, тленную или тлетворную, возможно, украсть модель антисистемы, все ж ходил на работу и довольно успешно понуро ишачил там...
А сейчас этого нет. Только очень кислые смутные воспоминания.
…Я, видимо, спал, хотя не вполне отчетливо, но знаю, что шел на работу, меся ногами раскисший асфальт.
Потом я почувствовал, что выпадаю. Именно выпадаю из сознания, причем не падаю в обморок. Тело постепенно издавлялось из-под контроля тотального разума, и спотыкающийся бег новых для меня мыслей, словно вдутый в капилляры мозга, заворочал гнилым на вкус языком, гнилым – так как я довольно-таки остервенело прикусил его зубами: «Этимология слова «тело» проста; оно прямейший родственник «тлена», причем в современной интерпретации тело – это плен тлена, а за глаза принято говорить гадости обычно для того, чтобы вызвать, выманить добротную злую выхухоль с сизо-фиолетовым качественным мехом на обивку гроба входной двери родного дома... Оттого тебе и неуютно, оттого ты и…»
Что «я…», я не дослушал, потому что внезапно провалился еще глубже. Разорванные непроглядной чернью плотной, туго сбитой темноты, белесые яростно-яркие полоски резанули меня по глазам. Прыснула кровь, выступив на всем теле кипящим потом. Я пошевелился, изогнулся телом и открыл исполосованные глаза, залепленные все еще болью, как все остальное – тяжестью и жаром.
Пелена не спала, но потихоньку рассасывалась, и часть ее, свернувшись, затекла в широко разверстые зрачки, разлившись в мозгу ртутью.
Я увидел сухой бревенчатый потолок, испещренный трещинками; увидел скромную паутинку в углу, паука-крестовика, изумленно трущего лапки на ползущего таракана или муравья. Потом услышал, отрыгнув заложенные уши, щебет птиц, шуршание солнца за окном, зелень живья листьев, их высокий шум и трепет, песни ветра.
А после – крик и жар под собой.
Я испугался, впервые, повернулся на бок, завертелся, и упал на четвереньки пола, сверху полилась остывшая ртуть головной рези.
Я, как понял, лежал. Сейчас же полустоял...
Я встал, почти вскочил...пошатываясь.. Внутри догорал огонь, целующий какую-то небольшую кучку пепла и несколько дровяных пылающих углей.
Отвернувшись, я увидел грубо сколоченный деревянный стол, разрубленный косым пыльным солнечным лучом с зазубринками надвое по диагонали. По рубцу бежал муравей, то и дело, уворачиваясь от неумолимого пути, и я не сдержал своего желания не убить его. Посередине стояла помятая, грязноватая, но не мертвым жиром, а грязью, алюминиевая миска с дымящимся душисто борщом, рядом сгорбилась деревянная ложка. Я попробовал: вкус был очень горяч.
Я осмотрелся. В избе было пусто просто-таки дотла. Слева была крашеная светло-голубой краской прикрытая дверь, из-под которой слегка тянуло свежим воздухом, печь ютилась во всем углу, около нее. В пространстве между печью и стеной напротив двери жалась аккуратно убранная кровать, отпрянувшая ровно настолько, чтобы на нее можно было забраться. Ветер шевелил покрывало.
В углу висел образ. Он тлел. Рядом хрипели часы.
Я вышел и, очутившись в маленьком сыром коридорчике, вырвался на улицу, поцарапав обо что-то запястье.
Свет, шум, листья, ветер, деревья, мыши, коты, сапоги, самовары, трактора, ставок, камыш, ночь, утро, на дворе стоял вечер…
Солнце чуть лениво валилось, растекаясь разбитым желтком в алеющее небо…листья рвали его в вечернее дыхания ветра…опять.
Истлевшими швами лоскут горизонта вымочили в бензине
бросили за вечернее золото обморочного пшеничного поля
нагими ногами и пылью прибили к земле и
в дрожащую сталь прохладной воды впоролись зарылись
солнце смотрит плачет куски валятся вниз струится с неба лозой
заполыхала земля
Двор был, видимо, залит когда-то бетоном, который теперь потрескался и нарывал землей. В другом конце выползал полуразрушенный колодец. Я подошел, посмотрел. Запах легкий, жидкий, кваканье лягушек и далекая вода.
Дом стоял на возвышении, и я спустился на дорогу. Живая пыль покрывала ее, затягивала мои ноги, обгладывая щиколотки…
Я быстро вернулся и сел записывать все. Борща уже не было. Миска была пуста. Лишь на полу, прислоненное к лавке, стояло горячее ружьё. Из хрипа часов капало время.
.Я не успел

--------------------------------------------------------------------------------